Неточные совпадения
Или кто-нибудь из старых друзей его
вспоминал о нем и присылал ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав
о нем историю, с стремительным великодушьем женского сердца присылала ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь в пользу его
дело,
о котором он никогда и не слышал.
Манилова проговорила, несколько даже картавя, что он очень обрадовал их своим приездом и что муж ее не проходило
дня, чтобы не
вспоминал о нем.
— А вам разве не жалко? Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего не видя. А если бы вы все-то видели,
о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах, как теперь, целый
день вспоминать было больно!
Он каждый
день все более и более дружился с хозяйкой:
о любви и в ум ему не приходило, то есть
о той любви, которую он недавно перенес, как какую-нибудь оспу, корь или горячку, и содрогался, когда
вспоминал о ней.
Она порылась в своей опытности: там
о второй любви никакого сведения не отыскалось.
Вспомнила про авторитеты теток, старых
дев, разных умниц, наконец писателей, «мыслителей
о любви», — со всех сторон слышит неумолимый приговор: «Женщина истинно любит только однажды». И Обломов так изрек свой приговор.
Вспомнила о Сонечке, как бы она отозвалась
о второй любви, но от приезжих из России слышала, что приятельница ее перешла на третью…
Обломов, подписывая, утешался отчасти тем, что деньги эти пойдут на сирот, а потом, на другой
день, когда голова у него была свежа, он со стыдом
вспомнил об этом
деле, и старался забыть, избегал встречи с братцем, и если Тарантьев заговаривал
о том, он грозил немедленно съехать с квартиры и уехать в деревню.
Батрачка безответная
На каждого, кто чем-нибудь
Помог ей в черный
день,
Всю жизнь
о соли думала,
О соли пела Домнушка —
Стирала ли, косила ли,
Баюкала ли Гришеньку,
Любимого сынка.
Как сжалось сердце мальчика,
Когда крестьянки
вспомнилиИ спели песню Домнину
(Прозвал ее «Соленою»
Находчивый вахлак).
«Женатый заботится
о мирском, как угодить жене, неженатый заботится
о Господнем, как угодить Господу», говорит апостол Павел, и Алексей Александрович, во всех
делах руководившийся теперь Писанием, часто
вспоминал этот текст. Ему казалось, что, с тех пор как он остался без жены, он этими самыми проектами более служил Господу, чем прежде.
Обдумав всё, полковой командир решил оставить
дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского
о подробностях его свиданья и долго не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского
о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался,
вспоминая подробности
дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.
— Нет, я узнала бы. Как хорошо вы сделали, что дали нам знать! Не было
дня, чтобы Костя не
вспоминал о вас и не беспокоился.
— Красивее. Я тоже венчалась вечером, — отвечала Корсунская и вздохнула,
вспомнив о том, как мила она была в этот
день, как смешно был влюблен ее муж и как теперь всё другое.
После этого Кити с невольною улыбкой умиления
вспомнила сконфуженность своего мужа, его неоднократные неловкие подходы к занимавшему его
делу, и как он наконец, придумав одно единственное средство, не оскорбив, помочь Долли, предложил Кити отдать ей свою часть именья,
о чем она прежде не догадалась.
― Я пришел вам сказать, что я завтра уезжаю в Москву и не вернусь более в этот дом, и вы будете иметь известие
о моем решении чрез адвоката, которому я поручу
дело развода. Сын же мой переедет к сестре, ― сказал Алексей Александрович, с усилием
вспоминая то, что он хотел сказать
о сыне.
И вдруг,
вспомнив о раздавленном человеке в
день ее первой встречи с Вронским, она поняла, что̀ ей надо делать. Быстрым, легким шагом спустившись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась подле вплоть мимо ее проходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на высокие чугунные колеса медленно катившегося первого вагона и глазомером старалась определить середину между передними и задними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против нее.
Г-н Беневоленский некогда состоял на службе в ближайшем уездном городе и прилежно посещал Татьяну Борисовну; потом переехал в Петербург, вступил в министерство, достиг довольно важного места и в одну из частых своих поездок по казенной надобности
вспомнил о своей старинной знакомой и завернул к ней с намерением отдохнуть
дня два от забот служебных «на лоне сельской тишины».
Он вышел в большую комнату, место детских игр в зимние
дни, и долго ходил по ней из угла в угол, думая
о том, как легко исчезает из памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то живет отец,
о котором он никогда не
вспоминает, так же, как
о брате Дмитрии. А вот
о Лидии думается против воли. Было бы не плохо, если б с нею случилось несчастие, неудачный роман или что-нибудь в этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
Из людей, которых он видел в эти
дни, особенно выделялась монументальная фигура красавца Фроленкова. Приятно было
вспоминать его ловкие, уверенные движения, на каждое из них человек этот тратил силы именно столько, сколько оно требовало. Многозначительно было пренебрежение, ‹с которым› Фроленков говорил
о кузнецах, слушал дерзости Ловцова.
Самгин
вспомнил отзыв Суслова
о его марксизме и подумал, что этот человек, снедаемый различными болезнями, сам похож на болезнь, которая усиливается, он помолодел, окреп, в его учительском голосе все громче слышны командующие ноты. Вероятно, с его слов Любаша на
днях сказала...
Самгин
вспомнил, что она уже второй раз называет террор «семейным
делом»; так же сказала она по поводу покушения Тамары Принц на генерала Каульбарса в Одессе. Самгин дал ей газету, где напечатана была заметка
о покушении.
«Сомову он расписал очень субъективно, — думал Самгин, но,
вспомнив рассказ Тагильского, перестал думать
о Любаше. — Он стал гораздо мягче, Кутузов. Даже интереснее. Жизнь умеет шлифовать людей. Странный
день прожил я, — подумал он и не мог сдержать улыбку. — Могу продать дом и снова уеду за границу, буду писать мемуары или — роман».
Клим вышел на улицу, и ему стало грустно. Забавные друзья Макарова, должно быть, крепко любят его, и жить с ними — уютно, просто. Простота их заставила его
вспомнить о Маргарите — вот у кого он хорошо отдохнул бы от нелепых тревог этих
дней. И, задумавшись
о ней, он вдруг почувствовал, что эта девушка незаметно выросла в глазах его, но выросла где-то в стороне от Лидии и не затемняя ее.
Вечером собралось человек двадцать; пришел большой, толстый поэт, автор стихов об Иуде и
о том, как сатана играл в карты с богом; пришел учитель словесности и тоже поэт — Эвзонов, маленький, чернозубый человек, с презрительной усмешкой на желтом лице; явился Брагин, тоже маленький, сухой, причесанный под Гоголя, многоречивый и особенно неприятный тем, что всесторонней осведомленностью своей
о делах человеческих он заставлял Самгина
вспоминать себя самого, каким Самгин хотел быть и был лет пять тому назад.
«Негодяй и, наверное, шпион», — отметил брезгливо Самгин и тут же подумал, что вторжение бытовых эпизодов в драмы жизни не только естественно, а, прерывая течение драматических событий, позволяет более легко переживать их. Затем он
вспомнил, что эта мысль вычитана им в рецензии какой-то парижской газеты
о какой-то пьесе, и задумался
о делах практических.
Но почти всегда, вслед за этим, Клим недоуменно, с досадой, близкой злому унынию,
вспоминал о Лидии, которая не умеет или не хочет видеть его таким, как видят другие. Она
днями и неделями как будто даже и совсем не видела его, точно он для нее бесплотен, бесцветен, не существует. Вырастая, она становилась все более странной и трудной девочкой. Варавка, улыбаясь в лисью бороду большой, красной улыбкой, говорил...
Он смотрел вслед быстро уходящему, закуривая папиросу, и думал
о том, что в то время, как «государству грозит разрушение под ударами врага и все должны единодушно, необоримой, гранитной стеной встать пред врагом», — в эти грозные
дни такие безответственные люди, как этот хлыщ и Яковы, как плотник Осип или Тагильский, сеют среди людей разрушительные мысли, идеи. Вполне естественно было
вспомнить о ротмистре Рущиц-Стрыйском, но тут Клим Иванович испугался, чувствуя себя в опасности.
Несколько
дней спустя после приезда учителя Троекуров
вспомнил о нем и вознамерился угостить его в медвежьей комнате: для сего, призвав его однажды утром, повел он его с собою темными коридорами; вдруг боковая дверь отворилась, двое слуг вталкивают в нее француза и запирают ее на ключ.
Многие похудели от бессонницы, от усиленной работы и бродили как будто на другой
день оргии. И теперь
вспомнишь, как накренило один раз фрегат, так станет больно, будто
вспомнишь какую-то обиду. Сердце хранит долго злую память
о таких минутах!
— Полно, сыне милый, полно, друг, — прочувствованно произнес он наконец, — чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей
день есть величайший из
дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь
о том!
В продолжение своей карьеры он перебывал в связях со многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и в России и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и особенно любил
вспоминать и рассказывать, уже под концом своих странствий,
о трех
днях февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он не был в ней участником на баррикадах.
Мальчик хоть и старался не показывать, что ему это неприятно, но с болью сердца сознавал, что отец в обществе унижен, и всегда, неотвязно,
вспоминал о «мочалке» и
о том «страшном
дне».
Впрочем, если бы папаша
о нем и
вспомнил (не мог же он в самом
деле не знать
о его существовании), то и сам сослал бы его опять в избу, так как ребенок все же мешал бы ему в его дебоширстве.
(Он
вспоминал потом сам, что в тяжелый
день этот забыл совсем
о брате Дмитрии,
о котором так заботился и тосковал накануне; забыл тоже снести отцу Илюшечки двести рублей, что с таким жаром намеревался исполнить тоже накануне.)
— Я знаю это
дело. Как только я взглянул на имена, я
вспомнил об этом несчастном
деле, — сказал он, взяв в руки прошение и показывая его Нехлюдову. — И я очень благодарен вам, что вы напомнили мне
о нем. Это губернские власти переусердствовали… — Нехлюдов молчал, с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица. — И я сделаю распоряженье, чтобы эта мера была отменена и люди эти водворены на место жительства.
Он любовался прекрасным
днем, густыми темнеющими облаками, иногда закрывавшими солнце, и яровыми полями, в которых везде ходили мужики за сохами, перепахивая овес, и густо зеленевшими озимями, над которыми поднимались жаворонки, и лесами, покрытыми уже, кроме позднего дуба, свежей зеленью, и лугами, на которых пестрели стада и лошади, и полями, на которых виднелись пахари, — и, нет-нет, ему вспоминалось, что было что-то неприятное, и когда он спрашивал себя: что? — то
вспоминал рассказ ямщика
о том, как немец хозяйничает в Кузминском.
И странное
дело, Нехлюдов тотчас же
вспомнил о Mariette, потому что испытал то же чувство влеченья и отвращения, которое он испытывал в театре.
— Сенат не имеет права сказать этого. Если бы Сенат позволял себе кассировать решения судов на основании своего взгляда на справедливость самих решений, не говоря уже
о том, что Сенат потерял бы всякую точку опоры и скорее рисковал бы нарушать справедливость, чем восстановлять ее, — сказал Селенин,
вспоминая предшествовавшее
дело, — не говоря об этом, решения присяжных потеряли бы всё свое значение.
— Я
вспомнила в самом
деле одну глупость и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще девочкой. Вы увидите, что и у меня были и слезы, и трепет, и краска… et tout се que vous aimez tant! [и все, что вы так любите! (фр.)] Но расскажу с тем, чтобы вы больше
о любви,
о страстях,
о стонах и воплях не говорили. А теперь пойдемте к тетушкам.
И сидит в роскошном кабинете вновь отделанного амбара и наслаждается его степенство да недавнее прошлое свое
вспоминает. А в это время
о миллионных
делах разговаривает с каким-нибудь иностранным комиссионером.
Грусть его по ней, в сущности, очень скоро сгладилась; но когда грусть рассеялась на самом
деле, ему все еще помнилось, что он занят этой грустью, а когда он заметил, что уже не имеет грусти, а только
вспоминает о ней, он увидел себя в таких отношениях к Вере Павловне, что нашел, что попал в большую беду.
Неужели ты думаешь, что сама Вера Павловна, когда на досуге, через несколько
дней, стала бы
вспоминать прошлую сумятицу, не осудила бы свою забывчивость
о мастерской точно так же, как осудил Рахметов?
— Да, Саша, это так. Мы слабы потому, что считаем себя слабыми. Но мне кажется, что есть еще другая причина. Я хочу говорить
о себе и
о тебе. Скажи, мой милый: я очень много переменилась тогда в две недели, которые ты меня не видел? Ты тогда был слишком взволнован. Тебе могло показаться больше, нежели было, или, в самом
деле, перемена была сильна, — как ты теперь
вспоминаешь?
…Гарибальди
вспомнил разные подробности
о 1854 годе, когда он был в Лондоне, как он ночевал у меня, опоздавши в Indian Docks; я напомнил ему, как он в этот
день пошел гулять с моим сыном и сделал для меня его фотографию у Кальдези, об обеде у американского консула с Бюхананом, который некогда наделал бездну шума и, в сущности, не имел смысла. [В ненапечатанной части «Былого и дум» обед этот рассказан. (Прим. А. И. Герцена.)]
Вспоминая рассказы Натальи Савишны
о том, что душа усопшего до сорока
дней не оставляет дома, я мысленно после смерти ношусь невидимкой по всем комнатам бабушкиного дома и подслушиваю искренние слезы Любочки, сожаления бабушки и разговор папа с Августом Антонычем.
Другой раз,
вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до сих пор люди, что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя
о будущем, — и я
дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только тем, что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги.
Они сообщили нам крайне неприятную новость: 4 ноября наша лодка вышла с реки Холонку, и с той поры
о ней ни слуху ни духу. Я
вспомнил, что в этот
день дул особенно сильный ветер. Пугуй (так звали одного из наших новых знакомых) видел, как какая-то лодка в море боролась с ветром, который относил ее от берега все дальше и дальше; но он не знает, была ли то лодка Хей-ба-тоу.
— Постойте:
вспомнил… Все
вспомнил!.. Вот здесь, в этом самом кабинете все
дело было… Ах, я дурак, дурак, дурак!!. А впрочем, разве я мог предполагать, что вы женитесь на Зосе?..
О, если бы я знал, если бы я знал… Дурак, дурак!..
Ни слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу
вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по
делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его Алешка после своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
Вспоминая о том,
дни и ночи плакала она, умоляя отца с матерью позволить ей поселиться в какой-нибудь обители…
Тут только
вспомнил он про брата полоняника да про татарина Субханкулова. В ярманочных хлопотах они совсем у него из ума и памяти вон, а ежели когда и
вспоминал о Мокее, так каждый раз откладывал в долгий ящик — «успею да успею». Так
дело и затянулось до самого отъезда.
— Именно оттого, — ответил Самоквасов, — только Фленушку я и не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она уж не Фленушка, а мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас, не помышляйте никогда
о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое
дело, не стоит
о нем и
вспоминать. По правде говорю, по совести.